Дорогие друзья!
Сегодня мы вместе отмечаем Международный день переводчика. Поздравляем всех причастных к этой одной из самых благородных профессий. Ведь перевод не просто транслирует смысл с одного языка на другой, он объединяет людей разных культур, делает нас всех ближе. Переводчик – это человек, обладающий огромной эрудицией, поистине энциклопедическими знаниями. Переводчик – это в определенном смысле и психолог и дипломат, носитель культуры не только своей страны, но и культуры языков разных, так не похожих друг на друга народов. Пусть сопутствует вам удача в вашей работе и пусть всегда остается желание взяться за новый интересный перевод!
В День переводчика - о русской литературе: публикуем выступление на IX Международном конгрессе переводчиков художественной литературы писателя и переводчика Паоло Нори (Италия).
В 2021 году, когда исполнялось 200 лет со дня рождения Достоевского, я опубликовал роман о Достоевском под названием «Всё ещё кровоточит».
Книга начинается с вопроса: есть ли смысл сегодня, в 2021 году, читать Достоевского?
Зачем нашим современникам, которым двадцать, тридцать, сорок или семьдесят лет, читать и перечитывать его книги?
Трудный вопрос.
Но мне нетрудно на него ответить.
Правду говоря, я просто не знаю.
Со мной так бывает почти всегда: какой бы вопрос мне ни задали, сначала я отвечаю: «Не знаю».
Но иногда на этом не останавливаюсь.
Вот и сейчас, если бы меня спросили, зачем сегодня, читать и перечитывать Достоевского, я сказал бы, что не знаю.
Но на этом не остановился бы.
И рассказал бы о Свидригайлове, персонаже романа «Преступление и наказание», который в одной из сцен рассуждает о том, что нет ничего труднее прямодушия и ничего легче лести.
И «если в прямодушии только одна сотая доля нотки фальшивая, то происходит тотчас диссонанс, а за ним — скандал. Если же в лести даже всё до последней нотки фальшивое, то и тогда она приятна и слушается не без удовольствия; хотя бы и с грубым удовольствием, но всё-таки с удовольствием», — говорит Свидригайлов.
Перечитав эту страницу, я вспомнил об одном итальянском писателе, с которым мы были в приятельских отношениях, пока я не написал рецензию на один из его романов; так вот этот писатель, когда мы с ним ещё общались, рассказывал, что в его доме работал неграмотный консьерж, не умевший ни читать, ни писать, но, когда у писателя выходил очередной роман, консьерж обязательно останавливал его и говорил: «Синьор, ваш последний роман – это потрясающе!»
И что же? Этот писатель, человек очень умный и тонкий, прекрасно зная, что консьерж и читать-то не умеет, при этих словах просто таял от удовольствия.
Это было отличное начало дня.
Вот, я не могу сказать, зачем читать Достоевского, но точно знаю, что, независимо от того, читаем мы его или нет, в своих произведениях ещё задолго до нашего рождения Достоевский показал, какие мы на самом деле. И ещё я помню — не знаю, хорошо это или плохо, — что произошло со мной, когда я начал читать его книги.
Первую книгу русского автора, которую прочитал, — «Преступление и наказание» Достоевского.
«Преступление и наказание» я прочитал, когда мне было лет пятнадцать, и, хотя с тех пор прошло уже сорок восемь лет, я хорошо помню тот момент, когда я, пятнадцатилетний, понял, что имел в виду Достоевский в той сцене «Преступления и наказания», где Раскольников спрашивает себя, «вошь ли я или Наполеон?»; первый мой порыв был задать себе такой же вопрос: «кто я — вошь или Наполеон?»
И я прекрасно помню возникшее у меня ощущение, что книга, которую я читаю, — роман, изданный сто двенадцать лет назад за три тысячи километров от моего дома, — вскрыл во мне какую-то рану, которая ещё не скоро затянется. И я оказался прав. Она по-прежнему кровоточит.
Эта книга, как и те незабываемые книги, с которыми я сталкивался на своём жизненном пути, превратила один из бесчисленных моментов, которые я пережил за шестьдесят три года, проведённых мной на этом свете, в незабываемый момент — момент, когда я осознавал, что существую в этом мире, момент, когда я чувствовал, как кровь пульсирует в моих венах.
Но почему?
И почему рана всё ещё кровоточит?
Разумеется, меня могут спросить: «Неужели тебе нравится истекать кровью?»
В каком-то смысле да.
Попробую объяснить. Нам выпало жить в такое время, которое ценит, как мне кажется, только победы и победителей; в котором причастие настоящего времени «проигрывающий» не описывает положение вещей в данный момент, а используется, чтобы унизить; в котором, когда вас спрашивают, как дела (а в Италии спрашивают постоянно), вы должны отвечать: «Отлично!» с восклицательным знаком; в котором вам приходится скрывать душевную боль и неприятности, как будто не они составляют вашу суть.
В коммуне Сенеге на Сардинии ежегодно проходит фестиваль поэзии, и на четыре дня Сенеге превращается в территорию поэзии, где все стены увешаны цитатами из стихотворений разных авторов, — например такими строками Виславы Шимборской: «Предпочитаю смехотворность писания стихов смехотворности их неписания». В последний раз я был там в 2016 году, и первое, что мне вспомнилось, когда я туда приехал, это фраза из письма Чезаре Дзаваттини 1967 года, адресованного Франко Марии Риччи: «Я пессимист, но все время забываю об этом».
Мне казалось, что в Сенеге, в царившей там обстановке невозможно быть пессимистом, и на память пришла история о том, как Анджело Мария Рипеллино, проходя лечение в санатории в Чешской Республике, называл себя и других пациентов «вопрекистами».
L’avverbio — aveva scritto Ripellino — si fa sostantivo, a indicare noi tutti che, contrassegnati da un numero, sbilenchi, gualciti, piegati da raffiche, opponevamo la nostra caparbietà all’insolenza del male.
«Наречие, — писал Рипеллино, — становится существительным, чтобы дать имена всем нам, помеченным лишь цифрами, — нескладным, подтоптанным, согбенным под порывами ветра, но упрямо противостоящим бесстыдству зла».
Прекрасно сказано, Рипеллино.
Я думаю, что литература, живопись и музыка помогают тем, кто читает книги, ходит на выставки и слушает симфонии, справляться с этой трудной и странной задачей — всегда оставаться «вопрекистами», не закрывать глаза на свою душевную боль и свои недостатки, а принимать их; как поёт один канадский исполнитель, трещины есть по всем, и сквозь них проникает свет.
Такое состояние «вопрекизма», полагаю, известное каждому из нас, возникает не только тогда, когда в жизни начинается серьёзная полоса, например, когда вы проходите лечение в чешском санатории; мне кажется, оно проникает и в повседневную жизнь, по крайней мере в мою: это происходит, когда я переживаю чувство, которому нет названия, а если даже и есть, то я его не знаю. Впервые я испытал это чувство, когда отправился на вокзал встречать девушку, которая в первый раз приехала ко мне в гости. Я жил тогда в Парме, девушка мне очень нравилась, и, пока я шёл на вокзал, в голове вертелось: «Зачем ты туда идёшь, чем ты только думаешь? Поворачивай назад, возвращайся домой».
Это было нечто среднее между стыдливым смущением и замешательством — назовём это смущательством, хотя название и некрасивое; в общем, меня одолевало смущательство. Прошло уже двадцать лет, эта девушка стала матерью моей дочери, но чувство смущательства никуда не делось. Например, собираясь в Россию, я каждый раз спрашиваю себя: «Что ты себе надумал? Куда ты собрался? Возвращайся назад, — звучит у меня в голове, — лучше оставайся дома». Но это меня не останавливает, и, к моему удивлению, вопреки смущательству я всё равно решаюсь на поездку.
Так было и на этот раз. Когда я взялся за книгу о жизни Достоевского, в голове сразу пронеслось:
«Что ты творишь, о чём ты будешь писать, чем ты вообще думаешь? Бросай, пока не поздно!» Но меня это не остановило, и я не бросил.
В январе 2020 года, уже приступив к работе над этим романом, я принял участие в обсуждении очередного номера журнала Qualcosa («Кое-что»).
Темой номера были романтические истории с плохим концом, можно сказать – любовные катастрофы.
В тот вечер все собравшиеся, а нас было человек двадцать, перебирали в памяти такие моменты своей жизни, вспоминали, как были, образно говоря, больны от любви, как проживали дни, наполненные болью.
И спустя два часа, в течение которых я слушал рассказы и сам рассказывал о моментах, когда тебе так плохо, что кажется, будто в жизни тебе никогда не было хуже, и что так плохо тебе уже никогда не будет, у меня возникло такое чувство, что я подумал: «Но как же мне было плохо-хорошо в тот раз! Как же это чудесно — быть таким живым».
И вот что я хотел сказать.
Зачем читать русские книги? чтобы существовать в этом мире, чтобы чувствовать, как кровь пульсирует в моих венах, вот почему мне нравится кровоточить, вот почему мне нужна русская литература.
Но тот факт, что мне нужна русская литература, в последние годы вызывает в Италии довольно неприятные последствия.
После романа о Достоевском я опубликовал роман об Анне Ахматовой и представил его вместе с итальянской писательницей Дачией Мараини, в Аронe, на озере Маджоре, а после презентации мы пошли ужинать в ресторан на берегу озера; мы уже почти закончили, как вошёл господин, он был в тёмном костюме и белой рубашке с чёрным галстуком и значком в петлице, это был костюм политика, и, как мне потом рассказали, это был бывший мэр Ароны, а ныне депутат, и он очень тепло поздоровался с Дачией Мараини, которая сказала ему, что я писатель и что мы только что представили мою книгу об Анне Ахматовой, а я заметил, что он сделал такое лицо, будто не знал, кто такая Анна Ахматова, что, впрочем, в Италии вполне нормально, и я сказал ему, что она была великой русской поэтессой и что я увлечён русской литературой, а он, услышав это, сделал выражение лица чуть иное, а потом прошептал: «Об этом в наше время нужно говорить немного потише».
А я ответил: «Хорошо», — сказал я ему, — «я же только и делаю, что говорю об этом громко».
И поскольку я говорю об этом громко, в Италии есть люди, которые считают, что у меня есть связи с российским правительством, что мне нравится российское правительство, и я хочу опровергнуть это: мне не нравится российское правительство. Мне вообще редкое правительство нравится. Прошу прощения, но так бывает.
Несколько лет назад я был в Пизе, где представлял роман об Ахматовой. Меня представлял Гуидо Карпи, преподаватель русской литературы в неаполитанском Университете Востока; Гуидо — не помню, в связи с каким именно моим высказыванием — сказал: «Будь осторожен, а то потом скажут, что ты "русофил"», а я ему ответил, что, если они так обо мне говорят, то поступают правильно, потому что я и есть «русофил».
В том смысле, что я влюблён, ещё с детства, в необыкновенную страну, где говорят на необыкновенном языке, где живут необыкновенные люди, создавшие необыкновенную культуру.
Сделаю небольшое отступление. Сегодня премьер-министром Италии является Джорджия Мелони. До неё этим постом занимался Марио Драги, до Драги — Джузеппе Конте, до Конте — Паоло Джентилони, а до Джентилони — Маттео Ренци. Конец отступления.
И я добавил (напомню, что это было в Пизе), что предполагать, будто моё восхищение русским языком, культурой и народом обязательно означает восхищение российскими правителями, — это всё равно что предполагать, будто тысячи студентов, которые приезжали и продолжают каждый год приезжать в Италию учиться, скажем, истории искусства, приезжали и приезжают сюда в Пизу потому, что восхищались и восхищаются Паоло Джентилони, или Джузеппе Конте, или Маттео Ренци, или Марио Драги, или Джорджию Мелони.
Попробуйте, сказал я в Пизе, остановить иностранного студента, которого встретите на улице, и спросить его: «Почему тебя так привлекает Италия?».
Если тот ответит вам: «Послушай, мне очень нравится Паоло Джентилони. И я подумал, что страна, у которой премьер-министром является Паоло Джентилони, обязательно должна иметь что-то хорошее, и действительно, я открыл для себя этого художника, Пьеро делла Франческа, который мне очень нравится, и сейчас пишу дипломную работу о нём». Вот, если с вами произойдёт нечто подобное, пришлите мне видеозапись этого интервью, сказал я в Пизе, и я перестану называть себя русофилом.
Но пока этого не произойдёт, сказал я в Пизе, я продолжаю называть себя русофилом.
Вот и всё. Я почти закончил.
И я хочу закончить отрывком, который является началом своего рода театрального спектакля, написанного мной и озаглавленного «Свобода. Первая серия», и она звучит так:
И однажды, когда в России проходили выборы, одна итальянская газета спросила меня не о том, кто победит — ведь это было известно, — а о том, что я думаю о выборах в России, и мне на ум пришли выборы в Эмилии — области, где я родился и где живу, — и я подумал, что я, в Эмилии, не находился под управлением ни регионального совета Эмилии, ни муниципального совета Касалеккьо-ди-Рено — места, где я живу, — ни совета Пармы, где я прожил очень долго. Нет. Я, вспомнив «Мастера и Маргариту» Булгакова, где на первых страницах появляется дама, у которой в центре Москвы есть киоск с напитками, и она открывает две бутылки абрикосовой, и вокруг распространяется запах парикмахерской, и я, с тех пор как прочитал эту сцену, каждый раз, когда чувствую запах парикмахерской, думаю о «Мастере и Маргарите», и если бы я не прочитал «Мастера и Маргариту», я, наверное, никогда бы в жизни не узнал запах парикмахерской, или вспомнить стихи Хлебникова:
«Девушки, те, что шагают
Сапогами чёрных глаз
По цветам моего сердца»,
или то, что писал Хармс: «Покупая птицу, смотри, нет ли у нее зубов» и «если есть зубы, то это не птица», мне пришло в голову, что мной, вместо различных пятипартийных или однопартийных правительств, которые, как говорят, сменяли друг друга у руля Италии в годы моего подросткового возраста и юности, мной, скорее, чем они, управляли Булгаков, Хлебников, Хармс, Мандельштам, Блок, Пушкиным, Анна Ахматова, Лев Толстой, Гоголь, Достоевский, Венедикт Ерофеев, Иосиф Бродский, Иван Гончаров, и я был, порой, на мгновения, на дни, на месяцы, счастливым и благодарным подданным.
Поэтому для меня, и, думаю, для некоторых других эмилианцев, а может быть, даже для кого-то не из Эмилии, более важным политическим событием, чем российские выборы, стало бы то, что кто-то, где-то в России — в Калуге, Санкт-Петербурге, Ростове-на-Дону или Владивостоке — ночью, в своей всё ещё советской квартире, человек, чьего имени мы даже не знаем и который, вероятно, занимается обычной работой, например, инспекцией школьных столовых или чем-то в этом роде, — было бы важно, чтобы он продолжал писать роман, над которым работает уже несколько месяцев, чтобы он продолжал отнимать время у сна, чтобы извлечь из глубины своей души роман, призванный управлять нами, эмилианцами, в ближайшие годы и снова сделать из нас, эмилианцев (а может быть, и из некоторых неэмилианцев), счастливых и благодарных подданных, надеемся, надеемся.
И чтобы вспомнить о том, как проходил Конгресс, публикуем фотографии